Концептуальная эволюция критики капиталистического строя в наследии Жана Бодрийяра: деконструкция марксистской парадигмы через призму «К критике политической экономии знака» и «Зеркала производства»

УДК 141.7:330.8

Иерей Максим Мищенко (Мищенко Максим Александрович), Смоленская Православная Духовная Семинария,
помощник ректора СПДС по издательской работе, старший преподаватель кафедры богословских и церковно-исторических дисциплин СПДС. Россия, 214000, г. Смоленск, ул. Тимирязева, д. 5.
E-mail: makekaresus@yandex.ru

Аннотация. Настоящая статья исследует концептуальный разрыв Жана Бодрийяра с марксистской парадигмой в контексте его критики капиталистического строя, основываясь на анализе работ «К критике политической экономии знака» и «Зеркало производства». Выявляется тройственный характер этого разрыва: на методологическом уровне (отказ от базисно-надстроечной модели, критика товарного фетишизма, переосмысление отчуждения через семиотику); на теоретико-гносеологическом (смещение акцента с производства на потребление, замена диалектического материализма семиотическим анализом, переход к критике общества спектакля); и на праксиологическом (отказ от революционной перспективы, критика классовой борьбы, переосмысление политического через символический обмен). Показано, как этот разрыв позволил Бодрийяру сместить аналитический фокус с экономического детерминизма на культурные и символические практики, сформировав новую парадигму социальной критики, актуальную для анализа современной цифровой трансформации общества, где симулякр замещает идеологию, символический обмен вытесняет трудовую теорию стоимости, а гиперреальность становится ключевым концептом.

Ключевые слова: Жан Бодрийяр, марксизм, критика капитализма, общество потребления, симулякр, символический обмен, отчуждение, семиотика, постмарксизм, социология культуры, «К критике политической экономии знака», «Зеркало производства».

Постановка проблемы. Ранние работы Жана Бодрийяра, включая знаковые труды «К критике политической экономии знака» и «Зеркало производства», несомненно, формировались под значительным влиянием марксистской парадигмы с её центральным акцентом на экономике и производстве. В этот период Бодрийяр, по многим аспектам, оставался в рамках марксистской теории, придавая существенный вес экономическим и материальным процессам в культурном анализе, что отличало его от некоторых современников. Более того, предвосхищая свой пожизненный интерес к Америке как к парадигме потребительского общества, он изначально видел в Европе «необратимое движение в сторону американской модели», которая должна была привести к «консолидации потребления, гармонично согласующейся с полной консолидацией и контролем производства». Это указывает на то, что, несмотря на фокус на потреблении, в ранние годы Бодрийяр всё ещё придавал первостепенное значение производству, рассматривая объекты потребления как «организованные порядком производства», а потребности — как «организованное расширение производительных сил». Он даже утверждал, что потребление является «важной производительной силой для самого капитала», а не просто «незначительным дополнением к кругообороту капитала».

Однако именно в этих работах начинает формироваться принципиальный эпистемологический разрыв Жана Бодрийяра с классической марксистской традицией, ставший ключевым моментом в становлении его оригинальной критической теории. Несмотря на начальную приверженность определённым марксистским постулатам, особенно касающимся детерминирующей роли производства, Бодрийяр постепенно смещал акценты своего анализа, осознавая недостаточность традиционных марксистских инструментов для осмысления реалий постиндустриального общества. Эта статья ставит своей целью не просто констатацию данного разрыва, но его систематический анализ, выявляющий глубинные причины и многоуровневые проявления отхода Бодрийяра от ортодоксального марксизма.

Проблема исследования заключается в необходимости реконструкции сложной и неоднозначной эволюции теоретических взглядов Бодрийяра, которая позволила ему осуществить радикальную переориентацию критической теории. Это смещение аналитического фокуса с экономического детерминизма на исследование культурных и символических практик проявилось на трёх взаимосвязанных уровнях. На методологическом уровне произошел отказ от базисно-надстроечной модели, критика товарного фетишизма как недостаточно радикальной концепции и переосмысление категории отчуждения через призму семиотики. На теоретико-гносеологическом уровне наблюдается смещение акцента с производства на потребление как ключевую детерминанту социальности, замена диалектического материализма семиотическим анализом знаковых систем, а также переход от критики капиталистических отношений производства к критике общества спектакля. Наконец, на праксиологическом уровне Бодрийяр осуществил отказ от революционной перспективы в традиционном марксистском понимании, подверг критике концепцию классовой борьбы как устаревшую парадигму и переосмыслил политическое через призму символического обмена.

Таким образом, целью статьи является не только выявление механизмов и этапов этого «тройного разрыва», но и демонстрация того, как он позволил Бодрийяру сформировать оригинальную теоретическую модель, в которой категория симулякра заменяет понятие идеологии, логика символического обмена вытесняет трудовую теорию стоимости, а гиперреальность становится ключевым концептом вместо классического марксистского понятия отчуждения. Это дистанцирование от марксистской ортодоксии было для Бодрийяра не простым отрицанием критической традиции, а необходимым условием создания новой парадигмы социальной критики, соответствующей реалиям постиндустриального общества. Важно подчеркнуть, что данный концептуальный сдвиг сохраняет свою эвристическую ценность для анализа современных форм культурного доминирования и практик символического насилия, что делает теорию Бодрийяра особенно актуальной в условиях цифровой трансформации общества и становления новых режимов репрезентации социальной реальности.

Мы также рассмотрим, как Бодрийяр, находясь под влиянием структуралистов, включая структурных лингвистов, пришёл к пониманию системы потребительских объектов и системы коммуникации в рекламе как формирующих «код значимости», который контролирует как объекты, так и индивидов в обществе. Эта «контролирующая система знаков» стала центральным, хотя и изменчивым, понятием в его работах, позволяя говорить о «дискурсе вещей», который каждый способен «читать» и понимать. В конечном счёте, мы проанализируем, как эти ранние наблюдения и теоретические сдвиги привели Бодрийяра к его уникальному, хотя и критически осмысляемому, пониманию потребления как синтеза марксистской парадигмы с семиотическим и технократическим подходами, выдвигая концепцию знакового фетишизма и последовательного семиотического и технократического детерминизма.

Деконструкция марксизма у Жана Бодрийяра: семиотический поворот в критике общества потребления.

Жан Бодрийяр совершил решительный концептуальный разрыв с марксизмом, что стало поворотным моментом в развитии его оригинальной критической теории. Этот эпистемологический разрыв с классической марксистской традицией проявляется на трёх взаимосвязанных уровнях:

• Методологически, он отошел от базисно-надстроечной модели социальных отношений. Бодрийяр критиковал товарный фетишизм как недостаточно радикальную концепцию и переосмыслил отчуждение через призму семиотики.
• Теоретически и гносеологически, акцент сместился с производства на потребление как ключевой детерминант социальной жизни. Он заменил диалектический материализм семиотическим анализом знаковых систем и перешел от критики капиталистических отношений производства к критике общества спектакля.
• Праксиологически, Бодрийяр отказался от традиционной марксистской революционной перспективы и критиковал концепцию классовой борьбы как устаревшую. Вместо этого он переосмыслил политическое через призму символического обмена.

Этот тройной разрыв позволил Бодрийяру кардинально переориентировать критическую теорию, сместив её фокус с экономического детерминизма на культурные и символические практики. В результате его работы появилась оригинальная теоретическая модель, где симулякр заменяет понятие идеологии, логика символического обмена вытесняет трудовую теорию стоимости, а гиперреальность становится центральным концептом вместо классического марксистского понятия отчуждения.

Важно отметить, что дистанцирование Бодрийяра от марксистской ортодоксии было не простым отрицанием, а необходимым условием для создания новой парадигмы социальной критики, которая соответствовала бы реалиям постиндустриального общества. Этот концептуальный сдвиг остаётся эвристически ценным для анализа современных форм культурного доминирования и практик символического насилия, что делает теорию Бодрийяра особенно актуальной в контексте цифровой трансформации общества и возникновения новых режимов репрезентации социальной реальности.

В отличие от Маркса и большинства традиционных марксистов, которые сосредоточились на производстве, Бодрийяр сместил свой исследовательский фокус на потребление. Это позволило ему присоединиться к современным ему марксистам, особенно к представителям критической теории, в развитии более культурологического анализа. Тем не менее, стоит отметить, что на ранних этапах своей карьеры Бодрийяр проявлял себя как более ортодоксальный марксист, чем многие его коллеги: «Бодрийяр во многих смыслах остаётся на почве марксистской теории, придавая больше веса экономическим и материальным процессам в культурном анализе, чем другие марксисты этого периода»^[1].

Предвосхищая пожизненный интерес, даже одержимость, Америкой как парадигмой для остального мира (одна из его поздних книг называлась «Америка»), Бодрийяр видит в Америке дом потребительского общества. Однако Европа, по его мнению, становится свидетелем «необратимого движения в сторону американской модели»^[2]. Как только Европа примет американскую модель потребления, произойдёт консолидация потребления, которая «гармонично согласуется с полной консолидацией и контролем производства»^[3]. Таким образом, несмотря на его фокус на потреблении, на ранних этапах карьеры Бодрийяр занимал традиционную марксистскую позицию и продолжал придавать первостепенное значение производству. Фактически, он видит объекты потребления как «организованные порядком производства»^[4]. Или, другими словами, «потребности и потребление являются на самом деле организованным расширением производительных сил»^[5]. Несмотря на это кажущееся принятие простой модели базиса и надстройки (по крайней мере, на этом раннем этапе его работы), Бодрийяр придаёт значительную важность потреблению. Как утверждает, потребление — это не «незначительное дополнение к кругообороту капитала… но [оно] является важной производительной силой для самого капитала»^[6].

Молодой Бодрийяр также находился под влиянием структуралистов, включая структурных лингвистов. В результате он видит систему потребительских объектов и систему коммуникации в основе рекламы как формирующие «код значимости», который оказывает контроль как над объектами, так и над индивидами в обществе. Как выражается Геноско, «центральное утверждение Бодрийяра состоит в том, что объекты стали знаками, чья ценность определяется дисциплинарным кодом»^[7]. Это наша первая встреча с центральным, скользким и изменчивым понятием «кода» в работах Бодрийяра. Мы ещё многое скажем об этом понятии в этой и следующей главах, но сейчас, следуя Геноско, мы можем определить его как контролирующую систему знаков. Другими словами, «код в самом общем смысле — это система правил для комбинации устойчивых наборов терминов в сообщения»^[8]. Объекты, в данном случае объекты потребления, являются частью этой знаковой системы. Таким образом, мы можем говорить о «дискурсе объектов», и, как результат, каждый способен «читать» и понимать такую коммуникацию.

Бодрийяр строит свою теорию общества потребления на трёх ключевых принципах. Во-первых, он синтезирует марксистскую парадигму с семиотическим и технократическим подходами. Во-вторых, он вводит концепцию знакового фетишизма, подчёркивая доминирующую роль знаковых систем в формировании социальной реальности. В-третьих, его подход характеризуется последовательным семиотическим и технократическим детерминизмом, который предполагает строгую обусловленность социальных практик знаковыми системами и технологическими структурами^[9]. Этот теоретический синтез позволил Бодрийяру переосмыслить потребление, смещая фокус с его материально-экономических аспектов на символико-семиотические.

Центральным объектом бодрийяровского анализа становится не столько материальная практика потребления, сколько трансформация сознания и ценностных установок в отношении вещей. Основополагающим тезисом его концепции выступает утверждение о примате знака и смысла в организации современного общества^[10]. В этом контексте происходит радикальный пересмотр теории потребностей: на первый план выходит не их утилитарное содержание, а функция продуцирования смыслов в системе символических обменов. Согласно Бодрийяру, специфика общества потребления заключается именно в особой организации смыслопорождения, где потребление выполняет двойную функцию — инструмента социального контроля и механизма легитимации властных отношений^[11].

В рамках своей концепции Бодрийяр формулирует три взаимосвязанных «закона потребления»: 1) закон социального потребления; 2) закон обновления дифференцирующего материала; 3) закон обязательной интеграции индивидов в систему статусов через групповую принадлежность^[12]. Эти нормативные принципы, по его мнению, регулируют динамику спроса на знаки и различия, которая определяется, с одной стороны, растущей дифференциацией продуктов, с другой — усложнением социальной стратификации^[13]. Однако следует отметить определенную теоретическую вольность в использовании категории «закона», что расходится с традиционной социологической осторожностью в применении этого термина, особенно при анализе столь сложного и многомерного феномена, как потребительское поведение. Данная концептуальная позиция отражает характерный для Бодрийяра подход к анализу общества как полностью детерминированной системы, где свобода потребительского выбора оказывается иллюзорной.

По мере усиления знаковой конкуренции между социальными группами, люди ощущают потребность в внутригрупповой солидарности. Эта солидарность достигается через использование общего кода потребления и обмен идентификационными знаками^[14]. Такой знаковый обмен не только выполняет ключевую коммуникативную функцию, но и способствует групповой интеграции. Однако важно отметить, что Бодрийяр, изначально используя лингвистическую метафору, описывающую потребление как язык, в итоге склоняется к пониманию потребления как кода. Этот подход подразумевает более жёсткую структуру правил интерпретации вещей. Такая ригидность, в свою очередь, входит в противоречие с динамичным характером потребительских практик, где значения объектов постоянно меняются^[15].

Бодрийяр выделяет три ключевые характеристики современного потребления: идеалистичность, систематичность и тотальность.

Идеалистичность проявляется в том, что вещи-знаки становятся объектами манипуляций, теряя свои изначальные референты^[16]. Их смысл теперь определяется исключительно их положением в общей системе знаков. Этот эффект усиливается медиа, которые активно конструируют и продвигают образы «идеальных» товаров.

Систематичность потребления выражается во взаимозаменяемости вещей-знаков, что подчёркивает превосходство семиотического над утилитарным в современном обществе. Иными словами, важнее то, что вещь означает, а не её практическая польза.

Наконец, тотальность отражает всепроникающий характер знаковых систем, которые определяют абсолютно все аспекты социального бытия. Потребление, таким образом, становится всеобъемлющей системой, формирующей нашу реальность.

В концепции Бодрийяра, вещь-знак несёт в себе двойную функцию: она является одновременно утилитарным объектом и символом комфорта или престижа^[17]. При этом, по его мнению, истинное потребление ограничено теми, кто остаётся во власти знаковых систем. Напротив, те, кто понимает функциональную логику вещей и освобождается от влияния симулякров, выходят за рамки этой системы. Как подчёркивает В.В. Радаев, высший статус в этой парадигме принадлежит людям, способным активно производить смыслы и рационально осмысливать окружающий предметный мир^[18]. Таким образом, Бодрийяр выстраивает иерархию потребительских практик, где вершину занимает осознанное, рефлексивное отношение к вещам, позволяющее преодолеть их символическую природу.

Как было отмечено выше, по Бодрийяру, потребление отличается «системностью» и «тотальностью». Это значит, что мы воспринимаем предметы не как отдельные объекты, а как части взаимосвязанных ансамблей^[19]. Потребитель вынужден рассматривать вещи в их целостной взаимосвязи, последовательно перемещаясь от одного предмета к другому в рамках заданной системы. Как отмечает П. Корригэн, Бодрийяру принадлежит приоритет в рассмотрении потребностей как производных от системы объектов, а не от отдельных вещей^[20]. Каждый предмет приобретает значение лишь как часть семиотического ансамбля, представленного в витринах магазинов или на страницах глянцевых изданий^[21], формируя «виртуальную целостность всех вещей и сообщений»^[22].

В теории Бодрийяра «система вещей» служит двойной цели: она описывает реальные модели потребления, а также выступает в качестве идеального типа для анализа нашего предметного мира. Этот концепт ясно демонстрирует ключевые черты методологии Бодрийяра: его элитизм и критику массовой культуры.

Бодрийяр противопоставляет два подхода к вещам: традиционный буржуазный, который ценит уникальность и качество, и современный массовый, ориентированный на серийное производство^[23]. Это противопоставление отражает присущий ему дуалистический взгляд на потребительские практики, где серийные товары воспринимаются как признак деградации подлинной культуры.

В отличие от Франкфуртской школы, Бодрийяр видит в потребителе активность, но это механистическая активность^[24]. В его понимании, потребитель действует словно запрограммированный робот, лишенный эмоциональной глубины и истинной свободы выбора. Такой взгляд позволяет Бодрийяру раскрыть парадоксальную суть современного потребления: с одной стороны, оно создаёт видимость активности и вовлечённости индивида, с другой — эта активность жёстко детерминирована знаковыми системами и производственными циклами. Таким образом, «Система вещей» превращается в инструмент тотального контроля, где понятия престижа и функциональности служат лишь идеологическими конструктами, скрывающими истинные механизмы власти.

В «Системе вещей» Бодрийяр строит свой анализ, сосредотачиваясь на семиотическом исследовании рекламных сообщений и физических характеристик предметов, при этом фактически игнорируя реальные потребительские практики. Это приводит к созданию детализированной, но односторонней классификации коннотативных значений, характерных для дизайна 1960-х годов.

Однако критики отмечают, что вместо устойчивых смыслов в интерпретации Бодрийяра правильнее говорить об их принципиальной иллюзорности. Такой методологический выбор существенно ограничивает объяснительный потенциал его концепции, поскольку он исключает из рассмотрения субъективное восприятие и стратегии использования вещей реальными потребителями.

Бодрийяр утверждает, что промышленные товары утратили свою символическую связь с природой и идеалом «шедевра», провозглашая «смерть референции» в мире материальных объектов^[25]. Однако это противоречит его же собственному описанию потребительского поведения, которое по-прежнему ориентировано на калькуляцию полезности и накопление ценности.

Анализ экономических практик показывает, что референтная функция (то есть ориентация на рост производства и увеличение полезности) сохраняет свою значимость даже на этапе так называемой «симуляции второго порядка». Это внутреннее противоречие ставит под вопрос основной тезис Бодрийяра о полной утрате референции в системе потребления.

Бодрийяровская гипотеза о системном навязывании потребностей не имеет достаточных эмпирических доказательств. Исторические исследования, например работы Т. Веблена, показывают, что скорее существует принудительный стандарт потребления среди высших классов, используемый для поддержания статуса, а не тотальная манипуляция потребностями всех слоёв общества^[26].

Кроме того, распространение ценностей рационального потребления (таких как экономность, полезность и выгода) в XX веке, особенно заметное в США 1920-х годов, указывает на более сложную динамику потребительских практик. Она не укладывается в простую схему навязывания. Эти данные подчёркивают необходимость более дифференцированного подхода к анализу того, как формируется потребительское поведение.

Анализируя последствия массового производства, Бодрийяр развивает тезис о принципиальной «неподлинности» современных вещей, рассматривая их как подделки, лишенные аутентичности^[27]. В его интерпретации бытовые предметы (мебель, посуда, автомобили) утратили связь с традицией мастерства и превратились в бледные копии своих исторических аналогов XIX века, когда вещи несли отпечаток личности создателя и участвовали в семейных ритуалах. Эта ностальгическая позиция, пронизывающая всю «Систему вещей», отражает характерный для Бодрийяра критический взгляд на современную культуру потребления, где предметы лишены глубинных смыслов и исторической памяти.

Хотя Бодрийяр последовательно критикует тиражирование и стандартизацию как признаки массовой культуры, эти процессы обладают и позитивными аспектами. Как отмечают исследователи, репродуцирование объектов высокой культуры не умаляет ценности оригиналов, а напротив, способствует их популяризации и более глубокому эстетическому восприятию^[28]. Стандартизация, в свою очередь, делает культурные блага доступными для широких слоев населения, позволяя превращать уникальные образцы в массовые стандарты^[29]. Истоки бодрийяровского неприятия серийности следует искать в философском элитизме, восходящем к Ницше, и в экзистенциалистских идеях Сартра, где серийность ассоциируется с отчуждением и утратой аутентичности. Эти интеллектуальные влияния были особенно актуальны для французской интеллигенции в контексте событий 1968 года.

Особое место в бодрийяровской теории занимает анализ престижного потребления, которое он описывает через призму демонстративных практик и статусной конкуренции. Как отмечает А.Б. Гофман, это явление связано со «стремлением пустить пыль в глаза» через расточительные траты^[30]. В отношении коллекционных и антикварных вещей Бодрийяр делает исключение, признавая за ними право на подлинный смысл, хотя и отмечает их неизбежную «порчу» при включении в современный потребительский контекст^[31]. Эти предметы остаются единственными, способными вызывать подлинные эмоции и страсть, основанные как на престижных соображениях, так и на психологии коллекционирования^[32]. Такой подход отражает двойственное отношение Бодрийяра к материальной культуре, сочетающее критику современности с ностальгией по утраченной аутентичности.

В концепции Бодрийяра престижное потребление характеризуется парадоксальной инверсией традиционных ценностей: расточительство и избыток приобретают статус социальных маркеров, демонстрирующих принадлежность к «избранным» в противовес тем, кто ограничен лишь необходимым^[33]. Исследователь постулирует, что в условиях общества потребления именно расточительность, а не полезность становится ключевой психологической, социологической и экономической схемой, что связано со страхом перед нищетой как социальным явлением^[34]. Этот тезис подчеркивает фундаментальный сдвиг в системе ценностей, где рациональность и утилитарность утрачивают свою значимость как критерии оценки^[35].

Бодрийяровский анализ выявляет структурные факторы, определяющие потребительские практики. В социологическом понимании структуры представляют собой устойчивые внешние факторы, детерминирующие формы и содержание человеческой деятельности^[36]. Бодрийяр выделяет два ключевых структурных элемента: «структурный избыток» (уровень роскоши, принятый в обществе) и «структурную нищету» (социально обусловленный страх бедности)^[37]. Последняя порождает феномен «психологической пауперизации» — состояние социального напряжения, проявляющееся в разрушении традиционных структур, усилении социального давления и чувстве незащищенности^[38]. Эти структурные факторы формируют жесткие рамки потребительского выбора, ограничивая индивидуальную свободу.

В условиях современного общества, как отмечает Бодрийяр, традиционные материальные маркеры престижа утрачивают свою однозначность в средних и низших классах^[39]. Структурные избыток и нищета начинают проявляться в новых сферах: во-первых, в области культурного потребления (стиль, манеры, изысканность), во-вторых, в доступе к ранее общедоступным благам (пространство, время, экологические ресурсы). Критериями социального различия становятся не столько предметы потребления, сколько параметры жизненной среды: место проживания, мобильность, возможность смены пространства (владение вторым жильем) и характер досуга. Эта трансформация отражает переход от материальных к пространственно-временным и культурным показателям статуса в условиях развитого общества потребления.

В бодрийяровской концепции престижное потребление трансформируется из простого обладания вещами в сложную систему манипуляций знаками^[40]. Акцент смещается с материального объекта на способы его организации в потребительском пространстве, где именно порядок расположения и использования вещей становится маркером личностной идентичности. Этот подход предполагает, что социальная значимость потребления определяется не столько количеством приобретенных товаров, сколько качеством их интеграции в повседневные практики. Как отмечает Б. Миллот, подобная интерпретация подчеркивает процессуальный характер означающего, где способ потребления приобретает равную значимость с фактом собственности^[41].

Бодрийяр предлагает новый взгляд на социальную дифференциацию, утверждая, что ключевым критерием является не просто обладание вещами, а полнота и качество их использования. В его концепции властные отношения проявляются не только через доступ к благам, но и через специфику их применения. Этот подход позволяет рассматривать потребление как сложную систему социального кодирования. Здесь материальные объекты превращаются в знаки, чьё значение определяется контекстом их использования. Такая перспектива значительно расширяет традиционные представления о социальном неравенстве, включая в анализ символические аспекты потребительского поведения.^[42]

Бодрийяровская теория предлагает фундаментальный сдвиг в понимании социальной роли потребления: от статичного владения к динамичному процессу использования. В этой новой парадигме повседневные практики взаимодействия с вещами, а не просто их приобретение, приобретают ключевое социальное значение. Такой подход позволяет рассматривать потребление как активный процесс смыслопорождения, в котором социальный статус формируется через особые стратегии взаимодействия с предметами. Этот аспект теории Бодрийяра крайне важен для осмысления механизмов статусной дифференциации в современном потребительском обществе.

В таком обществе всё становится товаром. Не только сами товары функционируют как знаки, но и все знаки превращаются в товары. Это означает, что буквально всё — от объектов и услуг до тел, сексуальных актов, культуры и знаний — производится и обменивается. Знаки, товары и культура становятся неразрывно переплетены. Будь то высокое искусство, кукурузные хлопья, человеческое тело или абстрактная теория, всё это знаки, и всё это выставлено на продажу.

Бодрийяр явно критически относится к потребительскому обществу, рассматривая его как создающее ряд извращённых желаний и всеобщую истерию^[43]. Однако возникает вопрос: на каком основании делается такая критика? Без «архимедовой точки» как Бодрийяр может делать такие негативные суждения о потребительском обществе?

Это важный вопрос, потому что Бодрийяр отверг, особенно в своих поздних работах, «эссенциалистские» теории (такие как марксизм), которые могли бы дать ему такую архимедову точку. Такие теории основаны на идее, что текущая система является искажением «реальной и подлинной человеческой формы потребления»^[44]. Например, следуя Марксу, Маркузе рассматривается как тот, кто «постулирует идентифицируемый набор основных, невинных, человеческих потребностей, которые можно бросить как вызов современной системе»^[45].

Проведенный Бодрийяром анализ общества потребления выявляет систему устойчивых представлений, характерных для массового сознания его современников. Эта система включает: 1) восприятие вещей и потребительских практик как маркеров социального статуса и престижа; 2) понимание материальных благ как средства для конструирования социальных различий; 3) убежденность в необходимости интеграции отдельных предметов в целостные ансамбли; 4) трактовку изобилия как символа исключительности и жизненного идеала^[46]. Данные представления формируют нормативную основу потребительского поведения в современном обществе.

Бодрийяр демонстрирует, что указанные представления обладают принципиально симулятивной природой, создавая искаженную картину социальной реальности. Потребитель, ориентирующийся на эти нормативные установки, оказывается погруженным в воображаемый мир, где знаковая функция вещей подменяет их подлинное значение^[47]. Эта критическая позиция раскрывает механизмы идеологического воздействия общества потребления, которое через систему символических значений формирует определенный тип субъективности.

В бодрийяровской интерпретации повседневные потребительские практики предстают как форма коллективного заблуждения, где социально сконструированные значения воспринимаются как естественные и объективные^[48]. Такой подход позволяет рассматривать потребление не как рациональную экономическую деятельность, а как сложную семиотическую систему, производящую и воспроизводящую определенные модели социального воображения. При этом иллюзорность потребительских представлений не уменьшает их социальной эффективности как механизмов интеграции и стратификации.

Бодрийяр остаётся без каких-либо «критериев для суждения о том, хороши или плохи вещи, которые делают люди»^[49]. Как мы увидим, Бодрийяр пытается решить этот вопрос с помощью своего понятия «символического обмена». Как выражается, символический обмен «принимается как базовый универсальный принцип, своего рода субструктурная необходимость, и поэтому как позиция, с которой можно бросить новый вызов современному обществу»^[50]. Однако это поднимает вопрос: не создаёт ли Бодрийяр в итоге тот самый тип эссенциалистской теории, которую он так критиковал, когда её принимали Маркузе и другие марксисты? Это подтверждается тем, что Гейн описывает символический обмен как своего рода «культурный коммунизм»^[51].

То, что идея символического обмена становится архимедовой точкой Бодрийяра, по крайней мере на время, ясно из слов Гейна, который видит всю работу Бодрийяра основанной на его идеях о символическом обмене: «Его проект должен рассматриваться как атака на «разочарованный» мир [современный мир потерял своё очарование] с точки зрения воинствующего сторонника символических (очарованных, но жестоких) культур»^[52]. Более конкретно, Бодрийяр занимается «общим исследованием различий между символическим и семиологическим порядком»^[53]. Говоря более агрессивно, можно сказать, что работа Бодрийяра включает борьбу против доминирования знаков во имя символического обмена^[54].

В монографии «Зеркало производства» (1973)^[55] Бодрийяр осуществляет систематическую критику политико-экономических основ капиталистического общества 1960-х годов, определяя сущностные характеристики и функциональные механизмы потребления как социального феномена. Данная работа, завершающая ранний, марксистски ориентированный период творчества французского мыслителя, несмотря на декларируемый разрыв с марксистской традицией, сохраняет ключевые элементы марксистской критики капитализма, что проявляется в анализе товарного фетишизма, отчуждения и идеологических функций потребления^[56]. Первостепенной задачей теоретического анализа становится реконструкция концептуальных оснований бодрийяровской теории потребления в их соотношении с классической марксистской парадигмой.

Особое значение для понимания генезиса бодрийяровской критики имеет исторический контекст событий мая-июня 1968 года во Франции. Как отмечает Д. Келлнер, радикальная ревизия марксизма у Бодрийяра может интерпретироваться как реакция на позицию Французской коммунистической партии, не поддержавшей революционное движение^[57]. Этот политический опыт обусловил специфический характер критики — направленной одновременно против капиталистической системы потребления и против ортодоксального марксизма как теоретической системы. В данном контексте бодрийяровская концепция приобретает двойственную природу, сочетая элементы марксистского анализа с постмарксистской критикой.

Основное методологическое возражение Бодрийяра к марксизму касается его трансформации из объяснительной теории в тотальную систему теоретической репрезентации с выраженными империалистическими чертами^[58]. Французский мыслитель подвергает сомнению три ключевых претензии марксизма: 1) монополию на истинное знание о социальной реальности; 2) универсальную применимость к различным историческим эпохам (включая примитивные, античные и феодальные общества); 3) способность адекватно объяснять трансформации позднего капитализма. Эта критика создает теоретическую основу для разработки альтернативной концепции, преодолевающей ограничения классического марксистского анализа при сохранении его критического потенциала.

Согласно теоретической позиции Бодрийяра, базовые жизненные практики в примитивных обществах (прием пищи, питье, процессы жизнеобеспечения) представляют собой прежде всего акты символического обмена, направленные на поддержание циркуляции даров между различными социальными субъектами — индивидами, группами и сакральными существами^[59]. Характерной особенностью таких обществ выступает глубокая интеграция различных сфер социальной жизни, что делает невозможным четкое разграничение между производительными силами и символическим обменом, между магическими практиками, религиозными представлениями и экономическими отношениями^[60]. Этот анализ приводит Бодрийяра к выводу о принципиальной ограниченности марксистской методологии, которая, будучи продуктом западной цивилизации, функционирующей по законам политической экономии, не может быть адекватно применена к обществам с иной социальной организацией.

Бодрийяр подвергает критике попытки универсализации марксистской теории, которая в его интерпретации представляет собой специфическую форму самосознания западного общества. Такая универсализация, по его мнению, приводит к методологическому насилию — искусственному конструированию объекта исследования с целью его подгонки под марксистские аналитические схемы^[61]. В процессе превращения в систему репрезентации, претендующую на абсолютную истинность, марксизм, согласно Бодрийяру, утрачивает связь с социальной реальностью и становится «воображаемым знаком» объективности^[62]. Однако важно отметить, что эта критика адресована преимущественно вульгарным и догматическим интерпретациям марксизма, а не всей марксистской традиции в целом.

Как отмечает М. Постер, наиболее уязвимым аспектом бодрийяровской критики становится ее непоследовательность: отрицая применимость марксизма к анализу примитивных обществ, Бодрийяр одновременно сохраняет его критический потенциал для исследования современного капитализма^[63]. Эта теоретическая амбивалентность остается недостаточно обоснованной в работах французского мыслителя. Его попытка установить радикальный разрыв между логикой примитивных обществ и принципами политической экономии сталкивается с фундаментальной эпистемологической проблемой: как подчеркивает Постер, любые исторические модели должны базироваться либо на принципах преемственности, либо на установлении аналогий, в то время как их отрицание приводит к методологическому релятивизму^[64]. Данная критика указывает на существенные ограничения бодрийяровского подхода к анализу исторических форм социальной организации.

Второе фундаментальное возражение Бодрийяра адресовано самой сути марксистской теории — ее недостаточной, по его мнению, радикальности в преодолении парадигмы политической экономии^[65]. Французский мыслитель утверждает, что исторический материализм остается слишком глубоко укорененным в логике капиталистического производства, чтобы предложить подлинную альтернативу существующей системе. Эта позиция отражает его собственные политические воззрения, сформировавшиеся под влиянием ультралевых (гошистских) течений после мая 1968 года, для которых ортодоксальный марксизм представлялся компромиссной и недостаточно революционной теорией.

В работе «Зеркало производства» Бодрийяр возвращается к событиям мая 1968 года, интерпретируя их как образец подлинно символического действия в его собственном понимании этого термина^[66]. В отличие от А. Турена, который видел в этих событиях признак перехода к постиндустриальному обществу^[67], Бодрийяр говорит о более радикальной трансформации — смене общества производства обществом чистого воспроизводства, где последнее понимается не в экономическом, а в семиотическом смысле как механическое тиражирование образцов и копирование форм^[68]. Эта концепция отражает его убеждение в том, что современный капитализм перешел от производства вещей к производству знаков и симулякров.

В более поздней работе «Символический обмен и смерть» Бодрийяр пересматривает свою трактовку событий 1968 года, акцентируя внимание на феномене массового отчуждения от иллюзии производительного труда^[69]. Бодрийяр предлагает иную трактовку: студенческое и рабочее движение он видит, как спонтанный бунт против симулятивной природы современного производства. В этой системе труд, по его мнению, потерял свой преобразующий потенциал, превратившись в пустой, ритуальный акт. Подобное развитие взглядов Бодрийяра подчёркивает углубление его критики, направленной не только на капиталистическую систему, но и на традиционные левые подходы к социальным изменениям.

Генерал де Голль в качестве основы урегулирования социального конфликта 1968 года предложил модель участия рабочих в управлении предприятиями, основанную на принципах классового сотрудничества^[70]. Бодрийяр подвергает радикальной критике эту концепцию, интерпретируя ее через призму маклюэновской теории медиа как форму симулятивного участия. Суть его аргументации заключается в том, что механизмы социального обеспечения, системы заработной платы и распределения благ создают иллюзию символического обмена, где потребляемые блага мистифицируются как «дар» или «жертва»^[71]. В этой системе потребление конструируется как автономная социальная сфера, выполняющая идеологическую функцию через распространение двух взаимосвязанных мифов: универсальности (охват все большего числа социальных практик) и эгалитарности (мнимая демократизация доступа к благам)^[72].

Третье фундаментальное возражение Бодрийяра марксистской теории касается центрального положения труда в ее концептуальной системе^[73]. Бодрийяр разворачивает свою критику по трём ключевым осям:

• оспаривает идею труда как фундаментального исторического акта, формирующего человеческое существование.
• отрицает определяющую роль труда как в развитии человека (антропогенезе), так и в социальном бытии.
• деконструирует дихотомию между конкретным и абстрактным трудом.

Бодрийяр настаивает, что марксистское понимание труда как способа удовлетворения потребностей фактически воспроизводит основные положения политической экономии. По его мнению, Маркс не смог преодолеть эту зависимость, поскольку его собственная концепция была неразрывно связана с анализируемой им системой.

Бодрийяр предлагает радикальную альтернативу марксизму, переосмысливая фундаментальные антропологические предпосылки. Он отвергает инструментальное представление о человеке, где труд — это средство, а потребности — цель, считая это наивной конструкцией, унаследованной от классической политической экономии^[74]. Вместо этого французский мыслитель предлагает рассматривать человеческое существование через призму символического обмена, в котором производственная деятельность утрачивает свой привилегированный статус. Такой подход позволяет выйти за рамки экономического редукционизма и анализировать социальные практики во всей их символической многомерности.

Бодрийяр принципиально отвергает марксистскую концепцию труда как фундаментального антропологического потенциала и основной формы человеческой деятельности^[75]. Солидаризируясь с В. Беньямином, он критикует традиционную иерархию, возвышающую производительный труд над другими формами активности (такими как игра), которые маркируются как вторичные и непродуктивные. В марксистской концепции труда Бодрийяр усматривает преимущественно негативные характеристики — инструмент подавления и социальной несправедливости, признавая за ним лишь одно позитивное качество — продуктивность^[76]. Особое внимание он уделяет тому, как категории «труд», «производство» и «потребности» образуют взаимосвязанную концептуальную триаду, пронизывающую все сферы индивидуального и социального бытия и превращающую экономическую абстракцию в универсальную модель существования^[77].

Необходимо отметить, что критика Бодрийяром трудовой парадигмы, по существу, направлена против глубинных оснований христианско-европейской цивилизации. Как подчеркивает Л.Я. Гуревич, именно в средневековый период сформировалось нормативное представление о труде как обязанности каждого человека, направленной на поддержание социального порядка^[78]. Этот исторический контекст позволяет понять, что марксистская концепция труда не была революционным изобретением, а укоренена в длительной культурной традиции, что, однако, не становится предметом систематического анализа у Бодрийяра.

Анализируя марксистское разделение труда на конкретную и абстрактную формы, Бодрийяр интерпретирует их не как эмпирически данные противоположности, а как структурные элементы идеологической системы^[79]. В его трактовке конкретный труд существует лишь как семиотическая оппозиция абстрактному труду, включая в себя такие характеристики как объективная конечность, целесообразность и рациональное освоение природы^[80]. Эта критика получает дополнительное измерение в свете поздних работ Бодрийяра, где любые научные понятия рассматриваются как симулякры — интеллектуальные конструкции, утратившие связь с реальностью. Таким образом, объектом его критики становится не столько содержательное наполнение марксистских категорий, сколько сам факт их существования как абстрактных концептов, претендующих на отражение объективной реальности.

Бодрийяр указывает на фундаментальное ограничение марксистского деления труда на конкретный и абстрактный. По его мнению, такая классификация не учитывает другие, не менее значимые формы социального обмена, в частности «символическое благосостояние»^[81]. Он видит ключевое различие между трудом и символическим обменом в их противоположных векторах. Если труд — это инвестиция, направленная на приумножение ценности в рамках логики политической экономии, то символическое благосостояние, проявляющееся прежде всего в ритуалах, наоборот, подразумевает уничтожение ценности, являясь прямой антитезой продуктивности. Таким образом, Бодрийяр не просто оспаривает внутреннюю оппозицию в трудовой деятельности (конкретный vs. абстрактный труд), а выстраивает радикальное противопоставление самой парадигмы труда парадигме символического обмена^[82].

Развивая концепцию свободного времени, Бодрийяр вводит термин «репрессивная десублимация», восходящий к критической теории Г. Маркузе^[83]. В то время как Маркузе понимал десублимацию главным образом как изменение ценностей в развитых обществах, Бодрийяр значительно расширил это понятие. В своей работе «Зеркало производства» он анализирует феномен десублимации по трём основным направлениям:

• В сфере труда: традиционный ремесленный труд, некогда насыщенный символическим смыслом, утрачивает его и превращается в десублимированный идеал.
• В области телесности и сексуальности: они редуцируются до простых объектов для инвестиций и производства удовольствия, описываемых в терминах психоанализа и политической экономии.
• В потребительском поведении: оно характеризуется отказом от сознательного выбора в пользу принципа удовольствия и стремления к сопричастности.^[84]

Анализ Бодрийяра выявляет глубинные трансформации социального субъекта под воздействием процессов десублимации. В потребительском обществе происходит фундаментальная переориентация индивидуального поведения: сознательные функции замещаются доминированием «Оно» и «Сверх-Я», что приводит к формированию нового типа социальности, основанного на принципе удовольствия и конформистской сопричастности^[85]. Этот процесс сопровождается изменением самой природы культурных технологий: идеальные формы воздействия вытесняются прямым влиянием на нервно-физиологический субстрат индивида^[86]. Таким образом, десублимация становится ключевым механизмом интеграции индивидов в систему потребительского общества, обеспечивая его стабильность через трансформацию глубинных структур субъективности.

Анализ бодрийяровской критики современного капиталистического общества требует рассмотрения ее интеллектуальных предпосылок, в частности влияния работы Г. Маркузе «Одномерный человек». Как отмечает М. Уолцер, маркузианская критика капитализма укоренена в традиции американской социальной мысли, представленной такими авторами как Ч.Р. Миллс, Л. Уайт, В. Паккард, Д. Рисмэн и Дж. Гэлбрейт^[87]. Центральный тезис этой традиции заключается в том, что удовлетворенность, основанная на потребительских благах и институциональном комфорте, становится препятствием для социального прогресса, создавая иллюзию свободы. Д. Келлнер, сравнивая концепцию Бодрийяра с идеями Франкфуртской школы, приходит к выводу, что французский мыслитель систематизировал и радикализировал критический анализ потребительского общества, разработанный его предшественниками^[88].

Четвертое фундаментальное возражение Бодрийяра марксизму касается его антропологических оснований, в частности концепций «природы», «необходимости» и «нехватки»^[89]. В марксистской парадигме природа интерпретируется как фундаментальный референт человеческой деятельности, преобразуемый через труд и производство в материальные блага. Бодрийяр выявляет в этом подходе несколько проблем: 1) природа становится «Великим означаемым» в системе производства^[90]; 2) происходит искусственное разделение между природой-объектом и производством-субъектом; 3) наука и технология претендуют не только на раскрытие закономерностей природы, но и на определение ее имманентных целей^[91]. Эта критика раскрывает, по мнению Бодрийяра, антропоцентрическую ограниченность марксистской теории.

Бодрийяр также серьезно критикует марксистскую концепцию «необходимости», особенно в ее связи с пониманием природы. Он утверждает, что эта категория служит оправданием для отделения человека от природы и легитимирует «борьбу с природой» как некий универсальный закон человеческого прогресса^[92].

По мнению Бодрийяра, в этой логике постоянное расширение сферы физической необходимости стимулирует рост производительных сил. Это, в свою очередь, отражает фундаментальную установку политической экономии на бесконечное расширение производства. Такой подход, с его точки зрения, полностью игнорирует другие, альтернативные формы взаимодействия человека с природой и его собственной деятельностью, которые не сводятся к простой логике необходимости и продуктивности.

В марксистской теории, как ее интерпретирует Жан Бодрийяр, ключевым онтологическим измерением человеческого существования выступает «принцип нехватки»^[93]. Данный принцип, согласно его позиции, является фундаментальным основанием экономического обмена и капиталистической идеологии, поскольку обеспечивает рациональное объяснение механизмов рыночных отношений. Бодрийяр подчеркивает, что постоянное переживание нехватки становится определяющей характеристикой западного общества, формируя систему потребностей, искусственно навязываемых идеологическими структурами. Критикуя этот принцип, исследователь фактически оспаривает классический «закон возвышения потребностей», утверждая, что потребности в капиталистической системе не отражают естественного развития человека, а являются продуктом идеологического конструирования^[94].

Бодрийяр выдвигает пятую, критическую претензию к марксизму, утверждая, что классическая теория, основанная на противоречии между производительными силами и производственными отношениями, теряет свою актуальность в эпоху монополистического капитализма^[95]. По его мнению, со времен Маркса сфера производительных сил значительно расширилась, включив в себя не только материальное производство, но и знаки, потребности, знания и даже сексуальность. В связи с этим Бодрийяр призывает к переосмыслению марксизма, выходящему за рамки сугубо экономического детерминизма, и предлагает распространить его категориальный аппарат на новые социальные феномены. Однако, этот тезис вызывает методологические вопросы. Важно помнить, что ортодоксальный марксизм никогда не был исключительно экономически детерминированным, а его последующие интерпретации, такие как Франкфуртская школа, активно развивали культурно-идеологическую критику, уже охватывая многие из тех аспектов, на которые указывает Бодрийяр.

Бодрийяр характеризует современную ему фазу капитализма как монополистическую, однако использует этот термин не в строго экономическом смысле, а для описания специфики социально-экономических процессов во Франции середины XX века: усиления роли государства, сращивания корпоративных и государственных интересов, авторитарных тенденций в политике и социальных противоречий на фоне экономического роста^[96]. Для анализа этой стадии он заимствует у Джона Кеннета Гэлбрейта понятие «техноструктуры» – системы, объединяющей специалистов, обладающих техническими знаниями и навыками, необходимыми для функционирования современного производства и планирования^[97]. Техноструктура, по Гэлбрейту, охватывает широкий спектр субъектов – от управленцев до рядовых работников, – чьи интересы подчинены целям организации, что обеспечивает ее устойчивость и воспроизводство^[98].

Техноструктура, согласно Бодрийяру, провозглашает ценности, связанные с разнообразием, социальной продуктивностью, участием, персональным ростом, коллективным творчеством и непрерывным образованием^[99]. Однако эти декларируемые блага доступны лишь узкому слою «мобильных технократов», занимающих высшие статусные позиции и монополизирующих функции принятия решений. Критикуя данную систему, Бодрийяр указывает на ее идеологическую природу, отмечая, что аналогичные принципы активно пропагандировались французскими промышленниками в академических институциях, таких как Сорбонна и технологические вузы^[100]. Таким образом, ценности техноструктуры, несмотря на их демократическую риторику, фактически служат интересам элитарных групп, воспроизводя социальное неравенство.

В условиях монополистического капитализма потребление, по Бодрийяру, трансформируется в инструмент социального регулирования^[101]. Потребности здесь не являются естественными, а искусственно конструируются самой системой и навязываются индивидам через стандартизированные наборы товаров, определяемые их формой, цветом и сопутствующими аксессуарами. Эти стандарты, распространяемые посредством массмедиа, формируют у потребителей устойчивую идентификацию с предлагаемыми моделями, одновременно поддерживая состояние перманентной неудовлетворенности, поскольку эталон высших классов остается недостижимым^[102]. Однако, несмотря на акцент на социальном конструировании потребностей, Бодрийяр не детализирует конкретные механизмы их внедрения, оставляя открытым вопрос о вариативности их усвоения различными социальными группами.

Бодрийяр синтезирует в своей критике марксизма технократические, семиотические и психоаналитические подходы, что приводит к радикальному пересмотру классической теории. Если Маркс акцентировал детерминирующую роль производства и классовой борьбы, то Бодрийяр заменяет этот подход семиотическим и техническим детерминизмом, утверждая доминирование знаковых систем в организации общества^[103]. Как отмечает Дуглас Келлнер, такая критика фактически инвертирует марксизм, сохраняя его структуру, но заменяя примат производства верховенством знака^[104].

Несмотря на свою полемику с марксизмом, Бодрийяр разделяет с классической социологией её ключевую методологическую установку: он стремится анализировать глубинные основания социальной реальности, а не просто её поверхностные самоописания. Однако его подход радикально отличается от марксистского, глубоким скепсисом относительно возможности социального преобразования. Бодрийяр отвергает саму идею революционного субъекта, утверждая тотальность и непреодолимость отчуждения.

Как отмечает Келлнер, вопрос о приемлемости бодрийяровской критики сводится не столько к логической безупречности его аргументов, сколько к нашим исходным мировоззренческим установкам — в частности, к тому, признаём мы или отрицаем примат способа производства в современном обществе^[105].

Раннее творчество Жана Бодрийяра, хотя и сформировалось под сильным влиянием марксизма, позже ознаменовалось фундаментальным концептуальным разрывом с этой парадигмой, что привело к рождению его уникальной критической теории. Этот разрыв проявился на трёх взаимосвязанных уровнях:

• На методологическом уровне он отказался от марксистской базисно-надстроечной модели социальных отношений.
• На теоретико-гносеологическом уровне произошёл сдвиг акцента с производства на потребление как ключевую движущую силу общества.
• На праксиологическом уровне Бодрийяр подверг критике традиционные марксистские представления о классовой борьбе и революционной перспективе.

В результате этого перехода Бодрийяр сместил аналитический фокус с экономического детерминизма на исследование культурных и символических практик. Это привело к замене ключевых марксистских категорий (таких как идеология и трудовая теория стоимости) собственными новаторскими концептами, включая симулякр, гиперреальность и символический обмен.

Несмотря на первоначальное разделение марксистских идей, особенно в работе «Зеркало производства» (1973), Бодрийяр позже подверг их радикальной критике. Он утверждал, что марксистские трактовки труда, природы и необходимости являются продуктами специфической западной логики политической экономии. В качестве альтернативы он предложил идею символического обмена, считая её основополагающей для примитивных обществ. Бодрийяр полагал, что в условиях позднего капитализма произошло смещение от производства физических вещей к производству знаков, где потребление стало основным механизмом социального контроля. Однако его критика общества потребления, лишённая чёткой «архимедовой точки» или абсолютного критерия оценки, оставалась внутренне противоречивой, балансируя между полным отрицанием марксизма и сохранением его критического потенциала.

Заключение

Анализ концептуального разрыва Жана Бодрийяра с марксистской парадигмой, рассмотренный через призму его работ «К критике политической экономии знака» и «Зеркало производства», убедительно демонстрирует его революционный вклад в критическую теорию. Отталкиваясь от изначального, хоть и весьма своеобразного, марксистского влияния, Бодрийяр осуществил тройной эпистемологический сдвиг, который глубоко трансформировал понимание механизмов власти и функционирования общества.

На методологическом уровне он отказался от редуктивной базисно-надстроечной модели, выдвинув более сложную семиотическую оптику для анализа социальных отношений. Это позволило ему перейти от критики товарного фетишизма к концепции знакового фетишизма, утверждающей доминирующую роль символических систем, и переосмыслить отчуждение не как результат эксплуатации труда, а как эффект погружения в мир симулякров.

На теоретико-гносеологическом уровне Бодрийяр сместил фокус анализа с производства на потребление, рассматривая его как ключевую детерминанту социальности. Диалектический материализм был заменён семиотическим анализом знаковых систем, а критика капиталистических отношений производства уступила место критике общества спектакля и гиперреальности, где реальность подменяется её копиями без оригинала.

Наконец, на праксиологическом уровне Бодрийяр радикально отказался от традиционной революционной перспективы и концепции классовой борьбы, переосмыслив политическое через призму символического обмена. Этот отказ от привычных левых догм был обусловлен, в частности, его реакцией на события 1968 года и восприятием марксизма как тотальной репрессивной системы. Он увидел в событиях 1968 года не классовую борьбу, а символическое действие, направленное против иллюзии производительного труда.

Таким образом, концептуальная эволюция Бодрийяра, проявившаяся в формировании таких ключевых категорий, как симулякр, символический обмен и гиперреальность, представляет собой не просто отрицание марксистской ортодоксии, а необходимое условие для создания новой парадигмы социальной критики. Эта парадигма оказалась более адекватной для анализа реалий постиндустриального общества, где экономический детерминизм уступил место культурным и символическим практикам как центральным силам.

Несмотря на наличие определённых противоречий в его ранних работах (например, в признании важности производства при переходе к анализу потребления, или в непоследовательности применения его критики к примитивным обществам), подход Бодрийяра остаётся исключительно эвристически ценным. Его идеи позволяют глубоко осмыслить современные формы культурного доминирования, практики символического насилия, механизмы «психологической пауперизации» и структурную детерминацию потребительского поведения.

В условиях цифровой трансформации общества и становления новых режимов репрезентации социальной реальности, когда всё превращается в знак и товар, а «прозрачность зла» становится повсеместной, теоретическое наследие Жана Бодрийяра приобретает особую актуальность. Оно предлагает уникальный инструментарий для критического осмысления общества, где иллюзия выбора, «персонализация» как паразитарный фактор и потребление как «код значимости» формируют искажённую, но властную систему, требующую постоянного философского и социологического анализа.

Библиографический список

Труды Жана Бодрийяра

1. Бодрийяр, Ж. К критике политической экономии знака / Ж. Бодрийяр; пер. с фр. Д. Кралечкина. – 2-е изд., испр. и доп. – Москва: Библион – Русская книга, 2004. – 304 с.
2. Бодрийяр, Ж. Общество потребления: его мифы и структуры / Ж. Бодрийяр; пер. с фр. Е.А. Самарской. – Москва: Республика; Культурная Революция, 2006. – 269 с.
3. Бодрийяр, Ж. Система вещей / Ж. Бодрийяр; пер. С.Н. Зенкина. – Москва: Рудомино, 2001. – 224 с.
4. Бодрийяр, Ж. Символический обмен и смерть / Ж. Бодрийяр; пер. и предисл. С. Зенкина. – Москва: Добросвет, 2000. – 387 с.
5. Baudrillard, J. The mirror of production [Text] I Tran, by Mark Poster. St. Louis: TclosPress. 1975.

Исследования и критическая литература

1. Веблен, Т. Теория праздного класса / Т. Веблен; пер. с англ.; вступ. ст. С.Г. Сорокиной. – Москва: Прогресс, 1984. – 368 с.
2. Гофман, А.Б. Мода и Люди, или Новая теория моды и модного поведения / А.Б. Гофман. – Санкт-Петербург: Питер, 2004. – 208 с.
3. Гофман, А.Б. Что такое «престижное потребление»? // Гофман, А.Б. Классическое и современное: Этюды по истории и теории социологии. – Москва: Наука, 2003. – С. 722–725.
4. Гуревич, А.Я. Категории средневековой культуры / А.Я. Гуревич. – Москва: Искусство, 1972. – 318 с.
5. Гэлбрейт. Дж. К. Новое индустриальное общество / Дж. К. Гэлбрейт (пер. с англ.: П. А. Алябьев и др.) — М.: ЭКСМО. 2008.
6. Ефремова, Т.Ф. Новый словарь русского языка: толково-словообразовательный. В 2 т. Т. 2: Л–О / Т.Ф. Ефремова. – Москва: Рус. яз., 2000. – 1088 с.
7. Зелизер, В. Социальное значение денег: деньги на булавки, чеки, пособия по бедности и другие денежные единицы / В. Зелизер; пер. с англ. А.В. Смирнова, М.С. Добряковой; под науч. рук. В.В. Радаева. – Москва: Дом интеллектуальной книги: ГУ ВШЭ, 2004. – 280 с.
8. Ильин, В.И. Поведение потребителей / В.И. Ильин. – Санкт-Петербург: Питер, 2000. – 224 с.
9. История теоретической социологии. В 4 т. Т. 4 / отв. ред. и сост. Ю.И. Давыдов. – Москва: Изд-во «Канон+» ОИ «Реабилитация», 2002. – 704 с.
10. Маркузе, Г. Одномерный человек: исследование идеологии развитого индустриального общества / Г. Маркузе; пер. с англ. – Москва: REFL-book : Port Royal, 1994. – 340 с.
11. Посконин, В.С. Французская публицистика и историография «красного мая» 1968 года / В.С. Посконин. – Москва: Изд-во Моск. ун-та, 1982. – 168 с.
12. Радаев, В.В. Социология потребления: основные подходы // СОЦИС. – 2005. – № 1. – С. 12–13.
13. Рывкина, Р.В. Социология российских реформ: социальные последствия экономических перемен: курс лекций / Р.В. Рывкина. – Москва: Издательский дом ГУ – ВШЭ, 2004. – 440 с.
14. Семёнов, Л. Левое студенческое движение во Франции / Л. Семёнов. – Москва: Наука, 1975. – 192 с.
15. Уолцер, М. Компания критиков: социальная критика и политические пристрастия XX века / М. Уолцер ; пер. с англ. – Москва: Идея-Пресс: Дом интеллектуальной книги, 1999. – 352 с.
16. Corrigan, P. Sociology of Consumption. – London: Sage, 1994. – 208 p.
17. Gane, M. Baudrillard and Critical and Fatal Theory. – London: Routledge, 1991. – 192 p.
18. Gane, M. Baudrillard’s Bestiary: Baudrillard and Culture. – London: Routledge, 1991. – 256 p.
19. Gane, M. (ed.). Baudrillard Live: Selected Interviews. – London: Routledge, 1993. – 224 p.
20. Genosko, G. Baudrillard and Signs: Signification Ablaze. – London: Routledge, 1994. – 232 p.
21. Kellner, D. Jean Baudrillard: from Marxism to Postmodernism and Beyond. – Stanford: Stanford University Press, 1989. – 247 p.
22. Kellner, D. Jean Baudrillard after modernity: provocations on a provocateur and challenger // International Journal of Baudrillard Studies. – 2006. – № 1, Vol. 3.
23. Millot, B. Symbol, Desire and Power // Theory, Culture and Society. – 1988. – Vol. 5, № 4 (November). – P. 675–694.
24. Modlesky, T. Feminity as Mas(s)querade: A feminist approach to mass culture // Popular Culture: A reader / ed. by R. Guins & O.Z. Cruz. – London, 2005. – P. 49–60.
25. Poster, M. Translator’s introduction // Baudrillard, J. The Mirror of Production / transl. by M. Poster. – St. Louis: Telos Press, 1975. – P. 9–18.
26. Poster, M. (ed.). Jean Baudrillard: Selected Writings. – Stanford: Stanford University Press, 1988. – 240 p.

Priest Maxim Mishchenko (Mishchenko Maxim Alexandrovich), Smolensk Orthodox Theological Seminary, Assistant Rector for Publishing, Senior Lecturer at the Department of Theological and Church History Disciplines, Smolensk Orthodox Theological Seminary. Russia, 214000, Smolensk, Timiryazeva St., 5.

E-mail: makekaresus@yandex.ru

The Conceptual Evolution of Jean Baudrillard’s Critique of the Capitalist System: Deconstructing the Marxist Paradigm through the Lens of «For a Critique of the Political Economy of the Sign» and «The Mirror of Production»

Abstract: This article explores Jean Baudrillard’s conceptual break with the Marxist paradigm within the context of his critique of the capitalist system, based on an analysis of his works «For a Critique of the Political Economy of the Sign» and «The Mirror of Production.» A threefold nature of this rupture is identified: at the methodological level (rejection of the base-superstructure model, critique of commodity fetishism as an insufficiently radical concept, and reinterpretation of alienation through the lens of semiotics); at the theoretical-gnoseological level (shift of focus from production to consumption as a key determinant of sociality, replacement of dialectical materialism with semiotic analysis of sign systems, and transition from a critique of capitalist relations of production to a critique of the society of the spectacle); and at the praxeological level (rejection of the revolutionary perspective in the traditional Marxist sense, critique of the concept of class struggle as an outdated paradigm, and reinterpretation of the political through the prism of symbolic exchange). The article demonstrates how this break allowed Baudrillard to shift the analytical focus from economic determinism to cultural and symbolic practices, forming a new paradigm of social critique relevant for analyzing the contemporary digital transformation of society, where the simulacrum replaces ideology, symbolic exchange supplants the labor theory of value, and hyperreality becomes a key concept.

Keywords: Jean Baudrillard, Marxism, critique of capitalism, consumer society, simulacrum, symbolic exchange, alienation, semiotics, post-Marxism, sociology of culture, «For a Critique of the Political Economy of the Sign», «The Mirror of Production».

References

Works by Jean Baudrillard

Baudrillard, J. For a Critique of the Political Economy of the Sign. Translated from French by D. Kralechkin. 2nd ed., rev. and enl. Moscow: Biblion – Russkaia kniga, 2004. 304 p. (In Russian)

Baudrillard, J. The Consumer Society: Myths and Structures. Translated from French by E.A. Samarskaia. Moscow: Respublika; Kul’turnaia Revoliutsiia, 2006. 269 p. (In Russian)

Baudrillard, J. The System of Objects. Translated by S.N. Zenkin. Moscow: Rudomino, 2001. 224 p. (In Russian)

Baudrillard, J. Symbolic Exchange and Death. Translated and with a preface by S. Zenkin. Moscow: Dobrosvet, 2000. 387 p. (In Russian)

Baudrillard, J. The Mirror of Production. Translated by Mark Poster. St. Louis: Telos Press, 1975.

Research and Critical Literature

Veblen, T. The Theory of the Leisure Class. Translated from English; introductory article by S.G. Sorokina. Moscow: Progress, 1984. 368 p. (In Russian)

Gofman, A.B. Fashion and People, or a New Theory of Fashion and Fashionable Behavior. St. Petersburg: Piter, 2004. 208 p. (In Russian)

Gofman, A.B. What is «Prestigious Consumption»? In Gofman, A.B. Classical and Modern: Essays on the History and Theory of Sociology. Moscow: Nauka, 2003. P. 722–725. (In Russian)

Gurevich, A.Ya. Categories of Medieval Culture. Moscow: Iskusstvo, 1972. 318 p. (In Russian)

Gelbraith, J.K. The New Industrial State. Translated from English by P.A. Aliab’ev et al. Moscow: EKSMO, 2008. (In Russian)

Efremova, T.F. New Dictionary of the Russian Language: Explanatory and Word-Forming. In 2 vols. Vol. 2: L–O. Moscow: Rus. yaz., 2000. 1088 p. (In Russian)

Zelizer, V. The Social Meaning of Money: Pin Money, Paychecks, Poverty, and Other Financial Practices. Translated from English by A.V. Smirnova, M.S. Dobriakova; scientific supervision by V.V. Radaev. Moscow: Dom intellektual’noi knigi: GU VShE, 2004. 280 p. (In Russian)

Il’in, V.I. Consumer Behavior. St. Petersburg: Piter, 2000. 224 p. (In Russian)

History of Theoretical Sociology. In 4 vols. Vol. 4. Edited and compiled by Yu.I. Davydov. Moscow: Izdatel’stvo «Kanon+» OI «Reabilitatsiia», 2002. 704 p. (In Russian)

Marcuse, H. One-Dimensional Man: Studies in the Ideology of Advanced Industrial Society. Translated from English. Moscow: REFL-book: Port Royal, 1994. 340 p. (In Russian)

Poskonin, V.S. French Journalism and Historiography of the «Red May» of 1968. Moscow: Izd-vo Mosk. un-ta, 1982. 168 p. (In Russian)

Radaev, V.V. Sociology of Consumption: Basic Approaches. SOTsIS, 2005, no. 1, pp. 12–13. (In Russian)

Ryvkina, R.V. Sociology of Russian Reforms: Social Consequences of Economic Changes: Lecture Course. Moscow: Izdatel’skii dom GU – VShE, 2004. 440 p. (In Russian)

Semenov, L. Left Student Movement in France. Moscow: Nauka, 1975. 192 p. (In Russian)

Walzer, M. The Company of Critics: Social Criticism and Political Commitment in the Twentieth Century. Translated from English. Moscow: Ideia-Press: Dom intellektual’noi knigi, 1999. 352 p. (In Russian)

Corrigan, P. Sociology of Consumption. London: Sage, 1994. 208 p.

Gane, M. Baudrillard and Critical and Fatal Theory. London: Routledge, 1991. 192 p.

Gane, M. Baudrillard’s Bestiary: Baudrillard and Culture. London: Routledge, 1991. 256 p.

Gane, M. (ed.). Baudrillard Live: Selected Interviews. London: Routledge, 1993. 224 p.

Genosko, G. Baudrillard and Signs: Signification Ablaze. London: Routledge, 1994. 232 p.

Kellner, D. Jean Baudrillard: From Marxism to Postmodernism and Beyond. Stanford: Stanford University Press, 1989. 247 p.

Kellner, D. Jean Baudrillard after modernity: provocations on a provocateur and challenger. International Journal of Baudrillard Studies, 2006, no. 1, vol. 3.

Millot, B. Symbol, Desire and Power. Theory, Culture and Society, 1988, vol. 5, no. 4 (November), pp. 675–694.

Modlesky, T. Femininity as Mas(s)querade: A feminist approach to mass culture. In Guins, R. & Cruz, O.Z. (eds.). Popular Culture: A Reader. London, 2005. P. 49–60.

Poster, M. Translator’s introduction. In Baudrillard, J. The Mirror of Production. Translated by M. Poster. St. Louis: Telos Press, 1975. P. 9–18.

Poster, M. (ed.). Jean Baudrillard: Selected Writings. Stanford: Stanford University Press, 1988. 240 p.

---

[1] Gane, M. Baudrillard’s Bestiary: Baudrillard and Culture. London: Routledge, 1991. р. 70 – 71.

[2] Poster, Mark (ed.). Jean Baudrillard: Selected Writings. Stanford: Stanford Uni-versity Press, 1988. Р. 11.

[3] Ibid. P. 12.

[4] Ibid. P. 22.

[5] Ibid. P. 43.

[6] Gane, M. Baudrillard’s Bestiary: Baudrillard and Culture. London: Routledge, 1991. р. 57.

[7] Genosko G. Baudrillard and signs [Text]: Signification ablaze. — London, 1994. Р. xiii.

[8] Ibid. P. 36.

[9] Бодрийяр, Ж. К критике политической экономии знака [Текст] / Пер. с фр. Д. Кралечкина. — 2-е изд., испр. и доп. — М.: Бнблион — Русская книга, 2004. С. 75.

[10] Бодрийяр Ж. Общество потребления: его мифы и структуры / пер. с фр. Е.А. Самарской. — М.: Республика; Культурная Революция, 2006. С. 66.

[11] Там же. С. 102.

[12] Там же. С. 66.

[13] Там еж. С. 91.

[14] Там же. С. 106.

[15] Бодрийяр Ж. Система вещей / Пер. С. Н. Зенкина. М.: «Рудомино», 2001. С. 150.

[16] Бодрийяр Ж. Общество потребления: его мифы и структуры / пер. с фр. Е.А. Самарской. — М.: Республика; Культурная Революция, 2006. С. 85.

[17] Там же. С. 106.

[18] Радаев. В. В. Социология потребления: основные подходы // СОЦИС. 2005. № 1. С. 12-13.

[19] Бодрийяр Ж. Общество потребления: его мифы и структуры / пер. с фр. Е.А. Самарской. — М.: Республика; Культурная Революция, 2006. С. 7-8.

[20] Corrigan. P. Sociology of Consumption [Text]. L.: Sage, 1994. Р. 19.

[21] Бодрийяр Ж. Общество потребления: его мифы и структуры / пер. с фр. Е.А. Самарской. — М.: Республика; Культурная Революция, 2006. С. 211.

[22] Бодрийяр Ж. Система вещей / Пер. С. Н. Зенкина. М.: «Рудомино», 2001. С. 213.

[23] Там же. С. 18-22, 157-159.

[24] Там же. С. 31.

[25] Там же. С. 213.

[26] Веблен Т. Теория праздного класса / Пер. с англ.; Вступ. ст. С. Г. Сорокиной. — М.: Прогресс, 1984. С. 134-144.

[27] Бодрийяр Ж. Система вещей / Пер. С. Н. Зенкина. М.: «Рудомино», 2001. С. 18-20.

[28] Гофман, А. Б. Мода и Люди, или Новая теория моды и модного поведения (Текст). Спб: Питер, 2004. С. 98.

[29] Там же. С. 99.

[30] Гофман. Л. Б. Что такое «престижное потребление»? // Гофман, А. Б. Классическое и современное: Этюды по истории и теории социологии / А. Б. Гофман. — М.: Наука, 2003. С. 722.

[31] Бодрийяр Ж. Система вещей / Пер. С. Н. Зенкина. М.: «Рудомино», 2001. С. 82.

[32] Там же. С. 85, 95.

[33] Бодрийяр Ж. Общество потребления: его мифы и структуры / пер. с фр. Е.А. Самарской. — М.: Республика; Культурная Революция, 2006. С. 69.

[34] Там же. С. 70.

[35] Там же. С. 66.

[36] Ильин, В. И. Поведение потребителей [Текст]. — СПб.: Издательство «Питер», 2000. С. 12.

[37] Бодрийяр Ж. Общество потребления: его мифы и структуры / пер. с фр. Е.А. Самарской. — М.: Республика; Культурная Революция, 2006. С. 77.

[38] Там же. С. 92, 94.

[39] Там же. С. 82-83.

[40] Там же. С. 24-29.

[41] Millot, B. Symbol, Desire and Power [Text]// Theory, Culture and So¬ciety. Vol. 5. Num. 4, November. 1988. P. 675 — 694.

[42] Бодрийяр Ж. Общество потребления: его мифы и структуры / пер. с фр. Е.А. Самарской. — М.: Республика; Культурная Революция, 2006. С. 82-85.

[43] См. Gane, M. Baudrillard’s Bestiary: Baudrillard and Culture. London: Routledge, 1991.

[44] Gane, M. Baudrillard’s Bestiary: Baudrillard and Culture. London: Routledge, 1991. Р. 69.

[45] Gane, M. Baudrillard and Critical and Fatal Theory. London: Routledge, 1991 р. 87.

[46] Бодрийяр Ж. Общество потребления: его мифы и структуры / пер. с фр. Е.А. Самарской. — М.: Республика; Культурная Революция, 2006. С. 24-29.

[47] Та же. С. 82-85.

[48] Modlesky, T. Feminity as Mas(s)querade [Text]: A feminist approach to mass culture. // Popular Culture: A reader. / Ed. By R. Guins & O. Z. Cruz. London, 2005. P. 49.

[49] Gane, M. (ed.) Baudrillard Live: Selected Interviews. London: Routledge, 1993. Р. 193.

[50] Gane, M. Baudrillard and Critical and Fatal Theory. London: Routledge, 1991. Р. 81.

[51] Gane, M. Baudrillard’s Bestiary: Baudrillard and Culture. London: Routledge, 1991. Р. 76.

[52] Gane, M. Baudrillard and Critical and Fatal Theory. London: Routledge, 1991. Р. 7.

[53] Gane, M. Baudrillard’s Bestiary: Baudrillard and Culture. London: Routledge, 1991 р. 75.

[54] Genosko G. Baudrillard and signs [Text]: Signification ablaze. — London, 1994.

[55] Baudrillard, J. The mirror of production [Text] I Tran, by Mark Poster. St. Louis: Tclos Press. 1975. — 167 p.

[56] Бодрийяр Ж. Бодрийяр Ж. К критике политической экономии знака / Пер. Д. Кралечкина. М.: «Библион – Русская книга», 2003. С. 15-18.

[57] Kellner D. Jean Baudrillard: from Marxism to postmodernism and beyond [Text]. — Stanford, 1989. Р. 6-7.

[58] Бодрийяр Ж. Бодрийяр Ж. К критике политической экономии знака / Пер. Д. Кралечкина. М.: «Библион – Русская книга», 2003. С. 23-25.

[59] Baudrillard, J. The mirror of production [Text] I Tran, by Mark Poster. St. Louis: Tclos Press. 1975. Р. 79.

[60] Ibid. Р. 78, 82, 87.

[61] Ibid. Р. 72, 74.

[62] Ibid. Р. 48, 51.

[63] Poster, M. Translator’s introduction [Text]//J. Baudrillard. The mirror of production. / Tran, by Mark Poster. St. Louis: Tclos Press. 1975. P. 14.

[64] Ibid.

[65] Бодрийяр, Ж. Символический обмен и смерть [Текст] / Пер. и предисл. С. Зенкина. М.: Добросвет, 2000. С. 85-86.

[66] Там же. С. 85.

[67] Посконин, В. С. Французская публицистика и историография «красно¬го мая» 1968 года [Текст]. М: Изд-во Моск, ун-та, 1982. С. 89.

[68] Ефремова, Т. Ф. Новый словарь русского языка [Текст]. Толково-словообразовательный. — М.: Рус. яз., 2000. Т 2: Л — О. С. 214.

[69] Бодрийяр, Ж. Символический обмен и смерть [Текст] / Пер. и предисл. С. Зенкина. М.: Добросвет, 2000. С. 85-86.

[70] Семёнов, Л. Левое студенческое движение во Франции [Текст]. М: Наука, 1975. С. 77.

[71] Baudrillard, J. The mirror of production [Text] I Tran, by Mark Poster. St. Louis: Tclos Press. 1975. Р. 144.

[72] Ibid. Р. 148; Бодрийяр Ж. Бодрийяр Ж. К критике политической экономии знака / Пер. Д. Кралечкина. М.: «Библион – Русская книга», 2003. С. 51, 54.

[73] Baudrillard, J. The mirror of production [Text] I Tran, by Mark Poster. St. Louis: Tclos Press. 1975. Р. 21-23.

[74] Ibid.

[75] Ibid. Р. 36-37.

[76] Ibid. Р. 38-39.

[77] Ibid. Р. 56-57.

[78] Гуревич. А. Я. Категории средневековой культуры (Текст). М.: Искусство. 1972. С. 194.

[79] Baudrillard, J. The mirror of production [Text] I Tran, by Mark Poster. St. Louis: Tclos Press. 1975. Р. 24-27.

[80] Ibid. Р. 45.

[81] Ibid. Р. 44-45.

[82] Ibid.

[83] Маркузе, Г. Одномерный человек [Текст]: Исследование идеологии развитого индустриального общества / Пер. с англ. М.: REFL-book, ки¬ев: Port Royal. 1994. С. 72.

[84] Baudrillard, J. The mirror of production [Text] I Tran, by Mark Poster. St. Louis: Tclos Press. 1975. Р. 105.

[85] Бодрийяр Ж. Бодрийяр Ж. К критике политической экономии знака / Пер. Д. Кралечкина. М.: «Библион – Русская книга», 2003. С. 89-90.

[86] История теоретической социологии. В 4-х т. Т. 4 / Ответ, ред. и составитель Ю. И. Давыдов. — М.: Изд-во «Канон*» ОИ «Реабилитация», 2002. С. 34.

[87] Уолцер М. Компания критиков: социальная критика и политические пристрастия XX века. / Пер. с англ. — М.: Идея-Пресс, Дом интеллектуальной книги, 1999. С. 252-253.

[88] Kellner, D. Jean Baudrillard: from Marxism to postmodernism and beyond. Stanford, 1989. Р. 6.

[89] Baudrillard, J. The mirror of production [Text] I Tran, by Mark Poster. St. Louis: Tclos Press. 1975. Р. 53.

[90] Ibid. Р. 54-55.

[91] Ibid. Р. 55.

[92] Ibid. Р. 58.

[93] Ibid. Р. 59.

[94] Ibid.

[95] Ibid. Р. 115-119.

[96] Ibid. Р. 122.

[97] Гэлбрейт. Дж. К. Новое индустриальное общество / Дж. К. Гэлбрейт (пер. с англ.: Г1. А. Алябьев и др.) — М.: ЭКСМО. 2008. С. 84, 88.

[98] Там же. С. 144–147, 151.

[99] Baudrillard, J. The mirror of production [Text] I Tran, by Mark Poster. St. Louis: Tclos Press. 1975. Р. 132.

[100] Рывкина, Р. В. Социология российских реформ: социальные последствия экономических перемен: Курс лекций. — М.: Издательский дом ГУ — ВШЭ, 2004. С. 78-80.

[101] Baudrillard, J. The mirror of production [Text] I Tran, by Mark Poster. St. Louis: Tclos Press. 1975. Р. 126.

[102] Бодрийяр Ж. Бодрийяр Ж. К критике политической экономии знака / Пер. Д. Кралечкина. М.: «Библион – Русская книга», 2003. С. 52, 54, 57.

[103] Kellner D. Jean Baudrillard after modernity: provocations on a provocateur and challenger [Electronic resource] // International Journal of Baudrillard studies. 2006. Num. 1. Vol. 3. Р. 15.

[104] Ibid. Р. 6-7.

[105] Kellner, D. Jean Baudrillard: from Marxism to postmodernism and beyond [Text]. Stanford, 1989. Р. 51.