Протоиерей Василий Фёдорович Болеславлев разжигал кадило. Утренние часы из-за дальнего темника елового леса настойчиво выманивали густо-оранжевый диск холодного с багровыми подпалинами солнца. По тверским улицам ветер гонял хрустящую шелуху цветных листьев, стучал ставнями купеческих домов, лихо раскачивая вывески купеческих лавок. Стоял четырнадцатый день стылого октября, и в церковном дворе ледяная слюда успела прихватить оборки серых луж.
Лёгкий, но плотный, или, как говорили заволжские тверяки, «телистый» кусок берёзового угля едва принимался. С его матовых сколов срывалась чёрная въедливая пыльца. Скорым облачком она взмывала вверх, кружилась и затем мелкими пороховинками оседала на лбу и носу священника. Ловко приспособленная для розжига копеечная свечка сухо потрескивала, чадила, и на протоиерейские сапоги тяжело падали жирные капли маслянистого воска. Кадило не принималось. На такой неловкий случай у Василия Фёдоровича были припасены кусочки бересты. Крепко скрученные, нарезанные ровными полосками, они лежали в особом деревянном туеске. От нежной, быстро вспыхивающей берёзовой шкурки в три секунды кадило чернело, но если требовалось немедленное разжигание, то берестяные ленточки оказывались лучшим подспорьем. Уголь разгорался. Медовые катышки ладана шипели в розовом колечке загоревшегося уголька. Пахло чем-то особенным: не домашним и оттого приятным…
